Взрыв на Чернобыльской АЭС – четверть века спустя

26 апреля 2011 года исполнилось 25 лет со дня Чернобыльской катастрофы. В историю человечества навсегда вошло 26 апреля 1986 года, когда в 1 час 23 минуты по местному времени взорвался четвертый реактор ЧАЭС. Позже эта авария была признана первой в мире техногенной катастрофой с наивысшим (седьмым) уровнем опасности по международной шкале ядерных происшествий. До сих пор далеко не все знают, что в тот день в атмосферу было выброшено радиоактивных веществ в 400 раз больше, чем при бомбардировке Хиросимы. Рассказывает шеф-редактор газеты “Диаспора” Юрий Коротков для www.SlavicVoice.org.

Осень в Чернобыле. Фото Артема Расторгуева

Трагедией, не имеющей срока давности, называют Чернобыльскую катастрофу. Напомню, что перед сдачей 4-го энергоблока в эксплуатацию в 1984 году, всего за два года до катастрофы, не были проведены обязательные испытания реактора и турбин. Начальство спешило рапортовать партии и правительству об успехах. В итоге уже через полтора года возникла необходимость провести плановый ремонт. Но из Киева поступила команда: «Блок не останавливать – не хватает электроэнергии!» И операторы станции начали увеличивать мощность, в результате чего вышла из строя вся автоматика. Процесс стал неуправляемым, что привело к тепловому взрыву и разрушению реактора.

Думаю, нет необходимости подробно говорить о тех шагах, которые предпринимались тогда по ликвидации последствий аварии. Об этом рассказывали многие средства массовой информации. Скажу лишь, что героическими усилиями пожарных, военнослужащих, специалистов различных профессий с необузданной энергией удалось частично справиться.

В числе тех, кто, как говорится, находился на передовой линии, были врачи. Один из них – психоневролог, психолог, профессор медицины Наум Хаит, живущий в Сакраменто уже восемь лет. Его общий стаж в медицине – 42 года. Во время Чернобыльской катастрофы он работал заведующим психоневрологическим отделением в городской больнице Обнинска в Калужской области, был заведующим курсом клинической психологии в Обнинском институте атомной энергетики. Кстати, в Обнинске расположена первая в мире атомная электростанция.

– Наум Земович, просто не верится – уже 25 лет прошло со дня Чернобыльской катастрофы! Вы помните, как это было?

– Да, это событие останется в моей памяти навсегда. Забыть его никогда не удастся. Эта катастрофа тесно переплелась с моей судьбой. Помню, как в декабре 1986 года правительство Советского Союза и Министерство по чрезвычайным ситуациям обратились к ведущим специалистам страны – невропатологам и психологам – с просьбой принять участие в оказании медицинской помощи операторам Чернобыльской станции, которые работали с величайшим напряжением в тяжелых условиях по 12-14 часов в сутки без выходных. Они  настолько уставали, что просто не могли работать дальше и их нужно было восстанавливать в прямом смысле слова.

Психоневролог и психолог Наум Хаит тоже участвовал в ликвидации последствий взрыва на Чернобыльской АЭС

Восстановление их энергетического баланса с помощью обычных лекарств было невозможным, потому что все лекарства успокаивающего ряда помимо того, что успокаивают нервную систему, вызывают сонливость и снижают внимание. Поэтому решено было помогать им нетрадиционными методами лечения, т.е. с помощь массажа, иглорефлексотерапии, психологических методик, таких как нейролингвистическое программирование, трансактный анализ, аутогенная тренировка и т.д.

Вот для помощи операторам неповрежденных блоков Чернобыльской атомной электростанции и были направлены ведущие специалисты в области неврологии и психологии, в том числе и я. Причем, хочу заметить, никакого принуждения и давления на нас не оказывалось. Это было наше абсолютно добровольное решение. Во-вторых, нам не было обещано никаких льгот, благ, привилегий и наград за эту работу. Просто была просьба, на которую мы откликнулись.

– Вы можете рассказать о том, в каких условиях трудились на станции? Какой был режим работы?

–  Работали мы на станции весь январь и пять дней февраля 1987 года. Мы жили в 30 километрах от самой станции в местечке Зеленый Мыс. Нам были предоставлены очень хорошие благоустроенные финские домики. Каждый день нас будили в 6 часов утра, и после довольно обильного завтрака мы выезжали на «чистых автобусах» в сторону станции. Одеты мы были в солдатскую форму: нижнее белье, фуфайки, валенки, ушанки – все было военным, как на войне.

На границе со станцией, где начиналась абсолютно грязная зона, мы вновь переодевались и уже в респираторах ехали на саму станцию. При входе в атомную станцию еще раз переодевались в специальную одежду – бахилы, медицинские халаты, колпаки на голову, респираторы или фильтры на лицо.

Работали мы по 12-14 часов в сутки в медицинском пункте действующего блока №1, где принимали операторов, работающих на этой станции. Они, почувствовав усталость или другие нежелательные симптомы, связанные с переутомлением, обращались к нам за помощью.

В моей бригаде работали замечательные специалисты – Лариса Чурзина и Владимир Шаблин. Их волшебные руки и великолепное знание медицины помогали не только операторам атомной станции, но и нам, врачам, которые работали рядом с ними и тоже иногда нуждались в помощи.

Школьный клуб в городе Припять. Фото Александра Антонова

– С какими состояниями пациентов вам чаще всего приходилось сталкиваться?

– Напоминаю, что люди на станции работали в невероятно напряженной атмосфере. Все эти состояния постоянно накапливаются. Появляется так называемая радиофобия, или радиофобический невроз, т.е. страх радиации. Ведь радиация – это особый противник. Вы его не видите, не чувствуете. И только с помощью дозиметра можно определить, что вокруг вас, так сказать, фонит, т.е. колоссальное превышение предельно допустимого уровня радиации. И это ужасно действует на психику человека. А если у него тревожно-мнительный характер, то он начинает просто медленно сходить с сума.

– У вас были такие случаи?

– Да, безусловно. У нас был такой случай даже среди моих коллег. Один врач, психиатр из Москвы, через несколько дней работы на станции стал тревожным, начал ходить с дозиметром по всем углам нашего рабочего места, измеряя радиационный фон, перестал спать, у него появилась высокая степень тревожности. В результате администрация атомной станции была вынуждена отправить его самолетом в Москву. А среди работников АЭС таких случаев было очень много. Причем на фоне такой тревоги у человека появляются суицидальные мысли.

– Но для того чтобы оказывать помощь таким людям, самому нужно обладать силой воли, не поддаваться панике. Как вы сами себя чувствовали в этой ситуации? У вас ведь был дозиметр и вы, наверное, вели учет уровня облучения, которому подвергались на станции.

– У нас дозиметр был у каждого. Но он находился в специальном закрытом ящичке, так что мы не могли видеть, какую получили дозу радиации. Когда мы закончили работу на станции, то сдали эти дозиметры и о результатах ничего не знаем. Я до сих пор не имею никакого представления о том, какую дозу радиации набрал за 35 дней непрерывной работы на станции.

– Но известно, что многие специалисты, работавшие в тот период на Чернобыльской атомной станции, преждевременно ушли из жизни. Есть ли у вас какие-то цифры?

– Общих цифр о таких последствиях у меня, к сожалению, нет. Разные источники называют разные цифры. Скажу лишь о тех, кто работал со мной в тот период. По предварительным данным, приблизительно 60 процентов моих коллег – врачей и медицинских работников – ушли из жизни преждевременно с различными онкологическими заболеваниями, т.е. с теми заболеваниями, которые с высокой степенью вероятности можно отнести к влиянию последствий аварии на Чернобыльской атомной станции.

– Выходит, что 40 процентов ваших коллег, которые работали с вами в тех же условиях, не ушли из жизни раньше времени. Что, на ваш взгляд, здесь является решающим фактором?

– Я убежден, что здесь сработали два  фактора. Первый – оптимизм и второй – строгое соблюдение правил личной гигиены.  Не надо бояться тех условий, в которых находишься, но воспринимать их критически. Из этого следует, что необходимо следить за собой, менять одежду, каждый день после работы мыть обувь с водой и мылом, чаще посещать баню, спать в чистой постели, не курить… И вот этого, оказывается, было вполне достаточно, чтобы уберечь себя от страшной опасности.

– Наум, в связи с этим хотел бы задать вам вопрос, связанный с аварией на японской атомной станции Фукусима. Через 25 лет после катастрофы в Припяти мир получил новый Чернобыль – в Японии. Какая опасность, по вашему мнению, грозит людям, живущим на западном побережье Америки?

– Во-первых, я хочу выразить сочувствие японскому народу, потому что для них это действительно большая трагедия. Им многое пришлось пережить и в результате землетрясения, и цунами, а также аварии на атомной станции. Кстати, эту аварию приравняли к уровню Чернобыльской катастрофы, т.е. к седьмому уровню. Но тем не менее, по совокупности разрушения, японская катастрофа в десять раз меньше, чем чернобыльская. Территория, зараженная радиоактивными нуклидами при взрыве на Чернобыльской станции, равнялась приблизительно 500 километрам, а в Японии – 50 км.

Касаясь последствий аварии в Фукусиме для наших соотечественников, могу сказать, что сейчас в условиях некоторого повышения радиационного фона на Тихоокеанском побережье США надо соблюдать те же условия, о которых я сказал ранее: соблюдение личной гигиены, гигиены жилища, хорошие питание и, естественно, бодрость духа, оптимистический настрой.

Сейчас не вижу никаких оснований для паники. Я не считаю, что надо скупать в аптеках йод или какие-то другие лекарства, предохраняющие нас от воздействия радиации, запасать продукты на год вперед, уходить в бункер и т.д.

Мне кажется, что наша жизнь должна идти так же, как она шла всегда, только с более тщательным санитарно-гигиеническим подходом к своей жизни. Я думаю, что если возникнет какая-то критическая ситуация, то местные власти известят население об этом и примут соответствующие меры, ведь мы живем не в закрытом Союзе, а в открытом обществе.

Юрий Коротков

 

 

 

Comments are closed.